skip to Main Content

Уважаемый суд, мы выслушали речь в прениях сторон частного обвинителя. Теперь настала очередь защиты, давайте я опишу события так, как вижу их я. 

Определение корпоратива дается в Википедии следующим образом: «это гулянка в ресторане, дискотека, или тому подобный «оттяг» сотрудников и начальства за счет фирмы». 

Для Новогоднего «оттяга» был арендован бар Бен Холл. 

Начало было назначено на 14 часов. 

Незадолго до 14 часов к ресторану Бен Холл стали подъезжать сотрудники Екатеринбурггорпроект, которые стали формироваться группами. 

Группы формируются, формы группируются. В конце концов все рассядутся за столы. Те, кого почитают как главного архитектора, главного конструктора, главного бухгалтера, начальника сектора проявляют здесь чудеса терпения. В ожидании все тщательно изучают список гостей, чтобы уточнить, кто их будет окружать за столом. Какое облегчение испытывают они: это те же люди, с которыми они провели вчерашний день и с которыми проведут и завтрашний! Посторонних людей нет! 

И вот поступает команда рассаживаться по столам: этой команды ждет весь Екатеринбурггорпоект. 

Столик, где сидит потерпевший, младший Кислицин, Силонов Петр Аркадьевич расположен не худшим образом – на подиуме, с левой стороны сцены. Директорский столик располагается немного наискосок, через танц. пол с правой стороны сцены. 

Армада официантов выносит на подносах закуски. То тут, то там раздаются возгласы: «давайте выпьем! И провозглашается тост». Все чокаются, выпивают и закусывают. Тут и там слышаться шутки и смех. Веселье нарастает, гости начинают говорить одновременно. Звучит музыка. Каждый из них не понимает ни слова из того, что говорит другой, но между ними уже установилось полное взаимопонимание. 

Ведущий вечера объявляет различные конкурсы, звучит музыка, все идет как по-накатанному. 

В зале приглушают свет, но шум не стихает. Диджей запускает новый ремикс. 

Корпоратив набирает силу. Женщины осушают бутылки с вином, ожидая танцев. Мужчины язвят по поводу работы, заказчиков и начальства. Никто не доедает угощения. 

Но есть на этом празднике один человек, который работает – это Генеральный директор. Он безостановочно курсирует от одного стола к столу, потому что должен каждого выслушать, с каждым чокнуться должен, что-то ему сказать хорошее за проделанную работу, дать настроение ему, с ним выпить, и генеральный директор, поглощает рюмку за рюмкой, которые постепенно подтачивают его силы. 

От массовых поздравлений директор переходит на конкретные, единичные, как выразился Кислицин младший: «Папа перетанцевал со всеми». Всем было весело. 

Гости проносятся мимо, не задерживаясь на одном месте. Все вокруг такие красивые и такие веселые. 

Начинается апофеоз, Екатеринбурггорпроект пускается в пляс. Руки плавно вздымаются к потолку, ноги бьют пол, серьги качаются в такт музыке, бедра переливаются всеми цветами радуги и те, кто пустился в пляс, настойчиво зовут тех, кто еще остался за столом. Некоторые пытаются вести беседы, несмотря на шум. Им приходится часто повторять слова и постоянно напрягать притупившийся слух. Но на танц. поле кричать бесполезно и они переходят за столы, причем не за те, где они сидели по списку, а за те, где им удобнее. 

В чем была причина такого веселья: мир ли на самом деле прекрасен и удивителен или просто все напились? 

Помаленьку натикало 9 часов. Вечер со скукой подбивает бабки – считает разочарованные зевки, приходит время обмякнуть и оцепенеть. Половина гостей уехала, остальные разбрелись по группам. Вот они досиживают за своими столами с неизменной недопитой рюмкой вина в руке. 

Вот тут к столу, за которым сидят Васильченко, Алексеенко, Пахомова, Васильев, Новоселова и потерпевший подходит Генеральный директор. Он на своей волне, начинает монолог. 

Сотрудники хорошо усвоили стиль своего генерального директора и перешли за другой столик и сразу же забыли о нем. 

Это естественно, на вечеринках ничто не имеет права задерживать внимание дольше пяти минут: ни разговоры, ни люди. В противном случае вам угрожает нечто худшее, чем смерть: скука. 

Остались Васильев, Новоселова и потерпевший. Потом ушел и Васильев. 

На основании аудиозаписи, приобщенной к материалам дела видно, что диалог происходил путанный, пьяный, переходящий от простой похвальбы, до мата и …. 

Вспомните, что говорит потерпевший, его слова на аудиозаписи зафиксированы так: «меня просят продаться и поставить вам жучки». 

Про жучки потерпевший сказал правду, потому что, во-первых, записывал разговор на диктофон, и, во-вторых, потому что был пьян…. Груз робости и моральных запретов спадает с его плеч по мере того, как он напивается… Внезапно ему становиться легко сказать, что он записывает Генерального директора. В таком состоянии слова сорвались с языка сами собой, но Генеральный директор им не придал того значения, которое придавал потерпевший. 

Генеральный директор расценил сказанное потерпевшим, как угрозу безопасности институту, его документации и попросил позвать за стол Силонова. 

Новоселова попросила: «Александр Николаевич, давайте не будем этот сейчас пьяный базар поднимать?» 

Да разве вот здесь Новоселова отрицает, что она пьяная? Нисколько, разговор продолжается. 

Генеральный директор настаивал. Потерпевший позвал Силонова. 

Когда тот подошел к столу, Новоселова сказала: «возьмите стульчик, пожалуйста». 

Силонов уселся с торца стола на стул. 

Вот, уважаемый суд, откуда появился с торца стола этот стул. Его поставил Силонов и перегородил пролет. 

Силонов так и не понял сути этого разговора, односложно ответил на вопросы генерального директора и ушел молча «по-английски». 

Разговор продолжился на троих. Смысл последних фраз известного нам разговора заключается в том, что потерпевший заявил, что знает заказчиков лучше и выше чем генеральный директор. Тогда Генеральный директор сказал, что это ничего не значит, если потерпевший не может принести в институт работу. 

Дословно это звучит так: «во, ты слышала? Ну как, принеси хотя бы одну работу мне. Вот я тебе поверю, если говоришь такую вещь». 

Потом Генеральный директор отправляет потерпевшего из-за стола искать работу, а Новоселова заступается за него. Аудио запись прерывается. 

О чем дальше идет разговор мы не знаем и не узнаем никогда. Частный обвинитель дает одни, показания, свидетели и подсудимый – другие. В пьяном виде очень легко высказываться по любому поводу, а в особенности по поводу вещей сложных, болезненных, личных, о чем не расскажешь даже самым близким людям: слова срываются с языка сами собой, а затем чувствуешь огромное облегчение. Назавтра они будут краснеть от одного только воспоминания о сказанном. Они будут жалеть о своей откровенности, кусать пальцы от стыда. Но – слишком поздно: незнакомым людям уже известно о них все, и остается слабая надежда на то, что те, кому они это говорили, тоже были пьяные и ничего не помнят, или сделают вид, что не запомнили сказанное. 

Неожиданно вечеринку прерывает Грохот. Совершенно невероятный грохот. 

Кто упал? Генеральный директор? Потерпевший? Стул? А может быть упали все трое: генеральный директор, стул и потерпевший? 

Что явилось результатом падения? 

Вообще любой производственный коллектив это уникальная мифологическая картина. Степень точности передачи информации между членами коллектива стремиться к нулю. 

Информация между людьми распространяется максимально неточно. 

Это полностью подтверждается показаниями свидетелей и аудиозаписями, исследованными в судебном заседании. 

Первоначально Потерпевший и Новоселова говорят нам, что они сидели стульях, а свидетели Алексеенко, Васильчекова, Васильев, Силонов – показали, что они сидели на диване. Свидетель Силонов показал, что подсел за стол, где сидели потерпевший, Новоселова и генеральный директор с торца стола, однако Новоселова опровергает его показания, а показания Новоселовой опровергаются аудиозаписью, на которой она указывает Силонову, чтобы он взял стул и сел. 

Потерпевший показал, что ему нанесли два удара, а свидетель Новоселова указала, что один, да и тот она не видела, видела только, что к нему тянули руки. 

Потерпевший показал, что он «соскочил в сторону пролета» и получил второй удар, свидетель Кислицин — младший показал, что потерпевший грохнулся вместе со стулом спиной на танц. пол, а свидетель Шулев показал, что потерпевший не падал вовсе, а упал Генеральный директор и стул. 

Из всего сказанного можно с уверенностью сделать вывод, что мифы коллектива на 99% не соответствуют реальным событиям, происходящим в коллективе. 

Коллектив порождает слухи, это обязательный элемент. 

Скандалы на корпоративе – их следствие. 

Ну и, конечно, сплетни, которые являются обязательным атрибутом корпоратива. Ведь что такое вечеринка? 

Это то, как о ней потом говорят люди. С одной стороны, это то, что было на самом деле, а с другой – то, что сложилось о ней в общей ментальности коллектива, как люди обсуждают событие между собой. 

Здесь как раз и возникают те перепутывания контекстов, когда контексты вечеринки переносят на служебные – мол «видела, как она с ним танцевала, все с ними ясно». 

Вот так по институту и пошел слух о том, что на корпоративе генеральный директор врезал программисту. Слух этот группировался около сотрудницы института Пахомовой, она была его узлом, так как она сказала свидетелям Масленниковой, Талызиной и Лысак, что программиста ударил генеральный директор. 

Суд допросил свидетеля Лысак о том, видела ли Пахомова количество ударов? 

Лысак ответила: «Пахомова находилась в другой, не в зоне этого конфликта, она была в этот момент, но она не видела, да». 

Спрашивается, как могла видеть конфликт Пахомова, если она находилась в другой зоне? Думается мне, что никак. 

Обвинение не предоставило нам этого свидетеля, поэтому узнать насколько ценны для разрешения настоящего дела ее показания не представляется возможным. 

В таком случае исследуем те показания, которые здесь нам даны и получены. 

Начнем с потерпевшего. 

Я готов сказать, что показание потерпевшего имеет особое значение, потому что с него настоящее дело и начинается. Итак, 29 декабря 2015 года на корпоративном вечере в баре Бен Холл потерпевший включил диктофон и стал записывать разговоры с участием Генерального директора. 

Во время записи потерпевший говорил генеральному директору: «я всегда был за вас», «я вас всегда уважал», «дайте мне руку» и т.д. 

Согласно авторам Евангелия, Иуда Искариот, один из учеников Иисуса Христа, предал его. Чтобы указать на Христа, он, подойдя со стражей, поцеловал Иисуса ночью в Гефсиманском саду после моления о чаше. 

На мой взгляд, между этими двумя поступками есть некоторое моральное сходство. Что первый поступок, что второй, говорят нам о поступках порицаемых, низких и подлых с точки зрения общественного сознания, отражающего представления о добре и зле, закрепленном в сознании людей. 

Поступок потерпевшего не регулируется нормами права. Право относится к его действиям безразлично. Поступок Иуды не только не осуждался с точки зрения права того времени, но еще был вознагражден первосвященниками иудеи. 

Иуда получил свои тридцать серебряников, другой вопрос – какие мотивы и побуждения были у потерпевшего. 

Вспомните, уважаемый суд, защита задавала вопрос потерпевшему, для чего он вел запись? 

Потерпевший ответил: «потому что почувствовал угрозу со стороны генерального директора». 

Тогда следующий вопрос: «почему выключил запись?». 

Потерпевший не смог ответить на данный вопрос. Спрашивается почему? Да потому, что на этот вопрос всего два варианта ответа и оба не в пользу потерпевшего: первый, угроза со стороны генерального директора пропала и второй ответ – никаких ударов не было. 

Был еще и третий вариант, типа батарейка села или запись сама выключилась, до момента нанесения ударов, однако, этот вариант опровергается распечаткой телефонных переговоров от 29.12.2015 г., имеющейся в материалах дела. Из этой распечатки видно, что потерпевший неоднократно звонил в полицию и Генеральному директору, а в 23 часа 41 мин. принимал и записывал входящий вызов от генерального директора. Соответственно батарея на телефоне потерпевшего была в рабочем состоянии. 

В судебном заседании защитой было заявлено ходатайство о проведении судебного эксперимента: может ли телефон потерпевшего, включенный на запись, записать судебное заседание, и будет ли разборчивой речь участников процесса. 

Так вот, Судебный эксперимент, проведенный в судебном заседании по ходатайству защиты, показал, что запись возможна и что самое главное, запись останавливается не самостоятельно, а только после нажатия кнопки «STOP». 

Спрашивается, почему после выключения диктофона, как указал потерпевший, проходит 5 минут и начинается конфликт? Где те слова, которые были сказаны генеральному директору, после которых начался конфликт? 

Либо этих слов не было, уважаемый суд, либо нам здесь представляют не полную запись, сделанную за столом, а укороченный нарезок, в котором оставлены только те моменты, которые должны возмущать суд и располагать к потерпевшему. 

Вообще, сторона обвинения постоянно что-то недоговаривает, умалчивает, заставляет слушать одну аудиозапись, вторую, третью, заявляет ходатайство о предоставлении видеозаписи с места события, а потом говорит, что это просто «проверка нервов» для подсудимого. Обвинение приводит свои аргументы мстительно медленно, как бы представляя себя Эдмоном Дантесом обуреваемым жаждой мести. 

В замке Иф Эдмон Дантес не только страдал. Там он узнал секрет аббата Фариа, а значит, получил ключ к власти над миром. 

Зло неотвратимо наказано: рыбак Фернан, успевший стать генералом, кончает жизнь самоубийством, банкир Данглар разорен, прокурор Вильфор сходит с ума. «Марсельская троица» мрачно уходит со сцены парижской жизни. 

Вместе с тем, сама жизнь гораздо прозаичнее. В поисках фабулы романа Дюма обратился к подлинной истории, содержащейся в книге парижской полиции, и нашел прототипа своего романа: молодого парижского сапожника Франсуа Пико, родом из Нима. 

Молодой сапожник Пико заколол своего сообщника на мосту Искусств в Париже, на рукоятке кинжала надпись «номер один». На гробе внезапно отравленного второго предателя – «номер два». «Номером третьим» становиться трактирщик, которого Пико убивает после того, как устраивает пожар в его кабачке. 

Обратите внимание, у Дюма Дантес – это не стяжатель, пытающийся продать возмездие за 400 000, а неумолимый мститель, который направляет руку судьбы, а не мстит за себя сам, на его руках нет крови. Этим он и привлекателен для читателя. 

А что же у нас? 

21 мая 2015 года суд, опрашивая свидетеля Кислицина Ивана, задает вопрос: 

— как можно упасть спиной, но при этом разбить нос? Вы кровь то видели у Михайлова? 

Кислицин отвечает: «я видел, у него была, какая-то кровь на руке». 

Суд спрашивает: «А на руке-то почему?» 

Кислицин отвечает: «я не знаю». 

Уважаемый суд! Я знаю, почему на руке может быть кровь. Самое простое объяснение – расковырять нос. 

Носовое кровотечение или эпистаксис – это состояние, когда из носа выделяется кровь. Как правило, во взрослом организме носовые кровотечения зависят от физического и эмоционального состояния человека. Так, достаточно немного перенервничать, или переусердствовать с физической нагрузкой – в результате переоценки собственных сил, сигналом организма о том, что данная нагрузка – не для вас, может стать как раз носовое кровотечение. Иногда оно даже может останавливаться без постороннего вмешательства. Вот такую информацию предоставляет сайт Мир без вреда (bezvreda.com). 

А теперь дословно цитирую уточняющий допрос потерпевшего 04 июня 2015 года: 

Суд: удар был нанесен подсудимым кулаком? 

Михайлов: да. 

Суд: не ладонью, не пощечина, а именно кулаком? 

Михайлов: кулаком это уже второй удар, это точно. 

Суд: а первый? 

Михайлов: он через стол, там уже я не могу сказать, чем он меня так зацепил, но нос задел, кровь пошла из носа. 

Суд: вы не можете первый удар описать, кулаком или ладонью? 

Михайлов: да. Какой-то такой тычок был. 

Уважаемый суд! Обратите внимание, что слово «удар» первоначально используемое обвинением, трансформировалось в «какой-то тычок». Более того, свидетель Лысак указала, что 30 декабря 2015 года (цитирую дословно): «у потерпевшего была припухлость со стороны скулы, даже ниже, со стороны челюсти», Новоселова видела разбитую губу у Михайлова, Талызина описывает повреждения увиденные ей так: «у него была припухлая щека, где рот, с такими, ну я не знаю, подтеки», Амосова говорит: «явных повреждений, таких чтобы сразу бросались, таких как опухшая губа или еще, ничего такого не было, я видела Сережу с синяками, после каких-то там драк. Он приходил на работу. У него бывало разукрашенное лицо, я видела. Поэтому, но здесь-то ничего не было». 

Обратите внимание! О травме носа речь вообще не идет. 

Если после побоев обнаруживаются повреждения (ссадины, кровоподтеки, небольшие раны), не влекующие за собой временной утраты трудоспособности, врач, судебно-медицинский эксперт при их описании отмечает характер повреждений, локализацию, признаки, свидетельствующие о свойствах причинившего их предмета, давности и механизма образования. При этом указанные повреждения не расцениваются как вред здоровью и тяжесть их не определяется. 

Обратимся к материалам дела: Медицинская карта амбулаторного больного Михайлова. 

31.12.14 г. – ушибы мягких тканей лица. 

Где же тут описание характера повреждений? Локализация? Давность и механизм образования? В результате чего образовались повреждения: давления? Трения? Падения? удара или ударов? Могли ли повреждения возникнуть при падении с высоты собственного роста? Могли ли они быть нанесены самим себе? А при падении с высоты 20 см? (высота подиума). Ни одного ответа нет! 

Объективная сторона нанесения побоев – это многократное нанесение ударов. 

Субъективная сторона – преступление совершается с прямым умыслом. Лицо осознает, что, нанося побои или совершая насильственные действия, причиняет потерпевшему физическую боль и желает поступать таким образом. 

Итак, где же у нас признак объективной стороны? Где признак многократности? Где травма носа? Где же причинно-следственная связь между действиями подсудимого и негативными последствиями в виде припухлости скулы, разбитой губы или припухлости щеки (это смотря на чьи показания мы будем опираться: Масленниковой, Лысак или Талызиной)? 

Таких доказательств материалы дела не содержат. 

Обратимся к показаниям свидетеля Новоселовой, данных 28 мая 2015 года 

Подсудимый: я тянулся к нему двумя руками? За шкирку я его хотел взять да? Или одной рукой? 

Новоселова: нет, что у вас было в мыслях я не знаю, за что его взять хотели. 

Что же указывает нам на то, что после крика: «иди, ищи работу», генеральный директор тянет руки к потерпевшему с прямым умыслом причинить физическую боль? Абсолютно ничего! Схватить за грудки, вытащить из-за стола, выгнать, помять одежду, в конце концов, порвать одежду, может быть, но причинить боль? Таких указаний у нас нет, как нет ни объективной, ни субъективной стороны вменяемого моему подзащитному преступления. 

28 мая 2015 года во время допроса Новоселовой я задал вопрос: «дальше вы не помните и только помните, что вы оказались на танц. поле и у Михайлова из носа течет кровь?» 

Новоселова: ну не из носа, там просто лицо было в крови. Откуда текла не знаю. 

Адвокат Березовский: лицо измазано кровью? 

Новоселова: да. 

Суд спрашивает свидетеля Амосову 28 мая 2015 года: «Кровь-то у него откуда появилась?» 

Амосова: ну, вот я не знаю, откуда у него кровь. Я не видела сам инцидент, мы сидели далеко. После шума мы конечно все соскочили, смотрели. У него по лицу была размазана кровь. Откуда она была: из носа, или изо рта я не могла определить, потому что она просто у него была вот так размазана. 

Вот и все. Какой итог: мы узнали откуда у потерпевшего руки в крови в прямом смысле, а скоро узнаем и в переносном. 

Теперь рассмотрим травму, губы, щеки, скулы, мягких тканей, (смотря по тем обстоятельствам, на какое из доказательств мы будем опираться) и для этого снова обратимся к протоколу допроса потерпевшего от 21 мая 2015 года. 

Суд спрашивает: первый удар. Вы один на диване сидели? 

Потерпевший: с Новоселовой. 

Суд: хорошо. Ударяет вас Александр Николаевич, вы куда деваетесь? 

Потерпевший: выскакиваю в сторону пролета. 

Суд: ну, т.е. вы стоите, а он сидит. Каким образом второй удар нанесен? 

Потерпевший: вот он через стол нанес и я соскочил. 

Суд: хорошо. Вы стоите, он сидит. Каким образом он вам удар снизу вверх нанес? Или он тоже встает? 

Потерпевший: встает. 

Суд: так вы от него уже дальше становитесь. Вы же не стоите напротив вытянутой руки. 

И вот здесь в допрос вмешивается представитель потерпевшего, который просит не напирать на Михайлова, потому что у него травма головы. 

Что могу сказать? Да это надо быть просто каким-то Джеки Чаном. Это просто невероятно нанести удар в такой обстановке! 

В соответствии с материалами дела ширина стола составляет 84 см. 

Расстояние от места, где сидит генеральный директор, до пролета составляет 1 метр 27 см. 

Длина руки генерального директора составляет 58,5 см. 

Расстояние от пояса генерального директора до конца вытянутой руки составляет 78 см. 

Каким образом, генеральный директор мог дотянуться до пролета? Как это возможно в пьяном виде, в возрасте 65 лет, с болезнью сахарного диабета, болезнью щитовидной железы два раза вскочить и сесть, наклониться и достать до противника, находящегося на расстоянии в 2,5 раза длиннее его руки? Это невероятно! 

Где те доказательства, что потерпевший получил «второй удар», а не просто банально грохнулся с подиума высотой 20 см.? 

Их нет, это очевидно, и не требует дальнейших доказательств. 

Почему свидетель Новоселова, сидевшая локоть к локтю с потерпевшим, видевшая как генеральный директор потянулся к потерпевшему не видела ничего, а увидела потерпевшего только на танц.поле, с лицом в крови? 

На эти вопросы есть только одно правдоподобное объяснение: 

Все были в состоянии сильного алкогольного опьянения, генеральный директор тянулся двумя руками к потерпевшему пытаясь выгнать его из-за стола (ищи работу — кричал он). Потерпевший выскакивал от генерального директора в пролет. Не дотянувшись до потерпевшего, генеральный директор упал, уронив стул. Потерпевший, выскакивая в пролет, забыв про подиум высотой 20 см, зацепился ногой за стул и упал, повредив себе лицо. 

Задам риторический вопрос. Разве кинулся бы весь коллектив Екатеринбурггорпроект поднимать упавшего потерпевшего? Нет, ни такая это величина. 

По показаниям свидетеля Амосовой он спал в тамбуре бара и никто ему не помогал, потом уже девушки сжалились над ним и отправили его домой. 

Снова риторический вопрос. Мог ли генеральный директор сидеть и спать в тамбуре бара Бен Холл? Конечно нет, его бы сразу же увез кто ни будь из сотрудников или шофер предприятия. 

Таким образом, понятно, что коллектив сотрудников кинулся поднимать упавшего генерального директора, а не потерпевшего. Видимо генеральный директор считал потерпевшего виновником своего падения, поэтому кричал на него и размахивал руками, но так как рядом были сотрудники, удерживающие его, продолжения конфликта не было. 

Следовательно, все показания потерпевшего не подтверждаются обстоятельствами дела и показаниями свидетелей. 

Теперь обратимся к тем свидетелям, которые были представлены на суде, и прежде всего к показаниям свидетеля Новоселовой, потому что ее показания — это показания очевидца. 

Прежде всего возникает вопрос: достоверны ли они? 

Как показала свидетель Алексеенко: «Новоселова была прилично пьяная, потому что она продолжала пить, а мы уже не пили». 

Как же нам оценить показания Алексеенко? По моему мнению, показание надо оценивать по его внутреннему достоинству. Если оно дано непринужденно, без постороннего давления, если оно дано без всякого стремления к нанесению вреда другому и если затем оно подкрепляется обстоятельствами дела и бытовою житейскою обстановкою тех лиц, о которых идет речь, то оно должно быть признано показанием справедливым. 

Существует ли данное условие в показаниях Алексеенко? Вы знаете, что Новоселова сама первая проговорилась, и это зафиксировано на аудиозаписи корпоративного вечера: «Александр Николаевич, давайте не будем этот сейчас пьяный базар поднимать?» Самое поведение ее на корпоративном вечере исключает возможность чего-либо насильственного или вынужденного. 

Затем, соответствует ли показание Алексеенко сколько-нибудь обстоятельствам дела, подтверждается ли бытовою обстановкою действующих лиц? Если да, мы можем ей поверить, потому что другие сотрудники Екатеринбурггорпроект свидетельствуют, в пользу правдивости ее показания. Прежде всего, свидетель Васильев Илья Николаевич, который показал, что Новоселова была прилично пьяненькая. 

Бытовая обстановка подтверждает, что выпито было сильно, корпоратив продолжался уже 7 часов, следовательно, показание свидетеля Алексеенко следует признать показанием справедливым. Новоселова была пьяная. 

Идем дальше. 

28 мая 2015 г. в судебном заседании подсудимый задает вопрос: «Лена, значит, я вам позвонил 30-го числа и спросил: «помнишь, что там произошло?». Был звонок?». 

Новоселова: да. 

подсудимый: что ты ответила мне. 

Новоселова: я ответила, что я ничего не помню. 

Потом Новоселова изменила показания, указав, что (цитирую дословно): там есть моменты, которые я не помню. 

А почему это мы вдруг сразу поверили Новоселовой, что она помнит именно те моменты, которые нас интересуют? Что указывает нам на то, что она говорит правду? Чем подтверждаются ее показания? Да, абсолютно, ничем! 

Первоначально Новоселова эти моменты, которые она «якобы» помнила, озвучила так: она, потерпевший, и генеральный директор сидели на стульях. Генеральный директор перегнувшись через стол ударил потерпевшего, а потом как то все оказались на танц.поле. 

Показания свидетеля Новоселовой вызвали недоверие у защиты, во-первых, тем, что свидетель явно путал обстановку в баре Бен Холл, не знал с какой стороны стола стояли стулья, а с какой стороны диван, и, во-вторых, тем, что свидетель «забыл» про стул, который стоял с торца стола, на котором сидел Силонов Петр Аркадьевич и, следовательно, как то оказаться на танц. поле можно только если снести стул, стоящий на проходе, однако о стуле, почему-то никто не упоминал. И это первая странность в показаниях Новоселовой. 

Тогда защита стала добиваться повторного вызова свидетеля Новоселовой на допрос, которая все отказывалась получать повестки. В материалах дела имеются 2 расписки, подтверждающие эти обстоятельства, однако, Новоселова все не являлась в суд. После того, как суд дал поручения судебным приставам доставить свидетеля в суд, Новоселова явилась для дачи показаний 28 мая 2015 года. 

Вы помните, что Новоселова извинилась перед судом за то, что отказывалась явиться в суд. Свой поступок она объяснила тем, что первый раз она ходила на похороны, а второй раз, ее, как она выразилась, ее «выбили из колеи» генеральный директор и адвокат. 

И вот вторая странность в показаниях Новоселовой: уважительность похорон никто не оспаривает, но как объяснить отказ брать судебные повестки. Почему? Не вызов ли в суд «выбил ее из колеи» на самом деле? Не боязнь ли давать показания повторно страшила ее? 

Вот тут то и родилась идея «свалить» все на угрозы со стороны защитника о привлечении ее к ответственности за лжесвидетельство. 

Видимо «угрозы» подействовали на Новоселову, потому что 28 мая 2015 года она изменила свои показания, цитирую дословно: 

«Александр Николаевич вскочил, перегнулся через стол. Все, потом я этот момент уже не помню, помню, что мы на танц.поле». 

Обратите внимание, уважаемый суд, слово «ударил» из лексикона Новоселовой исчезло. 

Как же так? 

Новоеселова нам поясняет: «перегнулся, если мы все вылетели из-за стола на танц. поле и Сергей уже в крови, то, называется второй версии не дано, значит – удар был». 

Адвокат Березовский спрашивает: ну, сам удар вы не видели, вы видели как… 

Новоселова заканчивает: последствия. 

Суд указал Новоселовой на ее противоречия между первоначальными показаниями и показаниями 28 мая 2015 года. Вопрос звучал так: «вы сказали, что Кислицин подскочил и через стол ударил Сергея Михайлова, а потом вы как-то оказались на танц. поле. А потом сотрудники ресторана нас оттаскивали. Оттаскивали Кислицина. А на следующий день я видела разбитую губу у Михайлова». 

Обращаю внимание суда на то, что в этих показаниях слово «удар», исчезнувшее из показаний Новоселовой возвращается судом снова. 

Позвольте уважаемый суд, процитировать протокол судебного заседания от 28 мая 2015 года. 

Суд: вот единственный у меня вопрос. Скажите, пожалуйста, вот вы сказали, подскочил и через стол ударил Михайлова 

Новоселова: вскочил. 

Суд: ну, подскочил, вскочил, тут нет разницы. Он сидел, ну соскочил можно сказать. Вопрос в чем: «один удар или два удара, что вы помните?». Если помните. 

Новоселова: я помню, что я, на том заседании я тоже сказала, через стол, вот это протягивание рук, достал он не достал, кровь потом была на лице у Сергея и второй удар, в смысле, когда оттаскивали Александра Николаевича, он еще вот так через плечи, мужчины его тащили, он еще пытался. 

Суд: ну, это уже было на танц.поле фактически? 

Новоселова: это было на танц. поле. 

Суд: второй удар все таки был, но уже на танц. поле. 

Новоселова: я не могу сказать, что он его достал. 

Суд: вы имеете в виду, что рукой замах был, но был ли второй удар. нет. 

Снова обращаю внимание суда на то, что слово «удар» заменено свидетелем на слово «протягивание рук», что и подтверждает отсутствие удара. 

Таким образом, вот третья странность в этом деле, потерпевший говорит, что ему нанесли удар в щеку, когда он вскочил из-за стола, а Новоселова утверждает, что генеральный директор «тянул руки» на танц. поле? Кто говорит правду? Программист или Новоселова? Один, оба или никто? 

Нам скажут, что показания программиста и Новоселовой правдивы оба, что раз кровь текла, значит программист получил увечья и только генеральный директор мог их нанести. И не важно, где их нанесли, за столом или на танц. поле. 

Вглядитесь в эти возражения, и вы увидите, что они вовсе не так существенны, как кажутся с первого взгляда. Начнем с крови. Да, кровь эта, по-видимому, очень опасна для защиты, но только по-видимому. 

Травма носа явно не относится к ушибу мягких тканей, повреждения носа никто из свидетелей у потерпевшего не видел, в медицинских документах данных о повреждении носа не содержится. 

Таким образом, кровотечение из носа вовсе не опасно для защиты, как это казалось на первый взгляд. 

Что же касается удара в щеку, Новоселова его не видели и подтвердить показания потерпевшего не может. 

Общаюсь к показаниям свидетеля Масленниковой. 

Прежде всего, оценивая показания свидетеля Масленниковой нельзя забывать, что свидетель — обычный человек и будучи призван раскрывать факты, он зачастую привносит свои суждения и оценки относительно таковых. Давно отмечено, что многие люди, призванные к свидетельствованию, вносят субъективный момент в интерпретацию событий, излагают их так, как это свойственно членам определенного социального сообщества, разделяющих определенные системы ценностей. Люди бессознательно производят в своих показаниях искажения, но иногда и сознательно приводят оценочные суждения. 

К какому же социальному сообществу принадлежит свидетель Масленникова? 

Протокол наблюдательного совета ЗАОр «Екатеринбурггорпроект» от 12.01.2015 г. указывает нам, что еще в 2014 году на обсуждение института заинтересованными лицами был поставлен вопрос о реорганизации ЗАОр в ООО. 

Какие группы работников выносят на обсуждение этот вопрос? У кого имеется интерес в реорганизации? 

В соответствии с Уставом организации каждый работник предприятия через 2 года работы становится акционером. Чем больше срок работы, тем большим количеством акций он владеет. 

Для примера, Масленникова владеет более 7 500 акций, а Михайлов чуть более 1000 акций. 

В соответствии с п. 4 ст. 6 Федерального закона от 19.07.1998 г. № 115-ФЗ «Об особенностях правового положения акционерных обществ работников (народных предприятий)» народное предприятие обязано выкупить у уволившегося работника – акционера, а акционер продать принадлежащие ему акции по их выкупной стоимости. 

Выкупная стоимость определяется по методике, утвержденной предприятием. 

На сегодняшний день выкупная цена определяется в размере 1 руб. за акцию. 

Такая выкупная стоимость, естественно, не устраивает работников пенсионного и пред пенсионного возраста, потому что реорганизация ЗАОр в ООО позволит закрепить за собой часть имущества института, что называется «на веки вечные». Для реорганизации института необходимо оценить здание в центре города, оборудование и наделить работников долями в соответствии с количеством акций. Доли в уставном капитале каждый может продать, что фактически означает продать часть института, который в этом случае и прекратит свое существование. 

Против такого подхода возражает генеральный директор и сотрудники более молодого возраста, потому что при таком дележе предприятия, они лишаться хорошей работы и кое-каких дивидендов. 

На лицо корпоративный конфликт института, который и был разрешен на общем собрании наблюдательного совета 12.01.2015 года в пользу генерального директора и более молодых сотрудников института. 

После разрешения корпоративного конфликта не в пользу Масленниковой, она 09 февраля написала заявление об уходе по собственному желанию. 

Показания Масленниковой несколько противоречивые, судите сами, на вопрос представителя потерпевшего: «а как объяснял Александр Николаевич действия. Что он случайно ударил, намеренно ударил?» 

Масленникова отвечает: «нет, нет, это не было сказано, что случайно». 

Казалось бы не нужно больших трудов для определения степени виновности генерального директора, потому что он, по версии Масленниковой, перед наблюдательным советом сознался. 

Но такая легкость представляется лишь с первого взгляда и основывается только на нарезке аудиозаписи, осуществленной на непонятную аппаратуру, потом перенесена неизвестными лицами на флеш-карту и не проверена экспертами на предмет фальсификации. 

Более того, подсудимый имеет склонность выражать свои мысли фигурально, отвлеченно рассматривая различные версии происходящего. Поэтому идти слепо за аудиозаписью наблюдательного совета, будет большой неосторожностью. Гораздо правильнее будет идти другим путем. На нем мы забудем об аудиозаписи наблюдательного совета, и на первый план выдвинем обстоятельства дела, добытые независимо от разговоров на наблюдательном совете. Мы их сопоставим, взвесим, рассмотрим с точки зрения жизненной правды – рядом предположений придем к выводу, что не мог генеральный директор рассказать, как он ударил потерпевшего, потому что когда совершается преступление, то первый вопрос, это вопрос о событии преступления: время, место, способ и другие обстоятельства совершения преступления. 

Из всего события преступления генеральный директор уверен только в месте совершения преступления. 

Остальное ему было не известно. Свидетель Новоселова подтверждает, что генеральный директор звонил ей 30.12.2015 года и спрашивал, что же произошло на корпоративе.

Разве мы можем просто так отмахнуться от этих показаний? Нет, не имеем права.

Да и зачем нам это делать, если Масленникова, отвечая на вопрос второго представителя потерпевшего:

«а рассказывал он как? Четко? Подробно? Или говорил, что он ничего не помнит».

Масленникова отвечает: «нет. Он говорил, что у него порядка 5 часов он не помнил, да. Он еще говорил, что не верю вот этой вот ситуации, он это не помнил. И что Шулев находился рядом, что ли вот так».

Показания Масленниковой о том, что Генеральный директор не помнит происходящего, подтверждаются показаниями свидетеля Алексеенко:

Адвокат Березовский спрашивает Алексеенко: «как вы поняли слова Кислицина?».

Алексеенко: я не могу сказать, что он сказал, что я признаюсь. Он сказал, мог ударить, если я ударил, то отвечу за это. Чтобы он сказал: «да, я ударил». Такого не было.

Более того, свидетель Алексеенко показала, что Генеральный директор просил рассказать о событиях новогоднего вечера, кто что помнит. Потому, что сам не помнил. Так он это объяснил.

Алексеенко отвечает: да. я подтверждаю, что он сказал: «Если кто-то что-то помнит, давайте, расскажите мне».

Свидетель Астафьева показала, что (цитирую дословно) некоторые женщины, которые у нас более энергичные, пытались настоять, чтобы Кислицин сказал, что он вел себя некорректно, что он не прав. Кислицин сказал, что я не помню, поэтому признавать свою вину не буду.

Вспомните перепалку, которая возникла между свидетелем Астафьевой и судом после того, как Астафьева сказала, что это одни только разговоры, что никто ничего не видел.

Суд: понятно. А о корпоративе вы с ним разговаривали о том, что произошло? Почему вы утверждаете, что никто ничего не видел? Никто ни чего не знает.

Астафьева: потому что, пока что, ни одного свидетеля, все разговоры.

Суд: а вы откуда об этом знаете?

Астафьева: да потому что весь институт об этом говорит.

Суд: да, вы то откуда об этом знаете? Вы не присутствовали в судебном заседании, вы этого знать не можете.

Астафьева: а вы думаете, что люди, которые приходят из судебного заседания ничего не говорят.

Суд: вопрос не в этом, у нас есть свидетель, который подтвердил, что факт удара видел.

Представитель потерпевшего заявил: который не является работником института.

Опять ложь, точно такая же «проверка нервов» для подсудимого, как ходатайство о приобщении видеозаписи с места происшествия.

А между тем, наконец, наступает окончание судебного следствия, все доказательства представлены, а ни свидетеля подтверждающего факт удара, ни видеозаписи не имеется. Таким образом, приходится остановиться только на одних предположениях: положим генеральный директор имел пьяную мысль ударить потерпевшего, но от мыслей до совершения преступления очень далеко.

Дайте факты, дайте определенные, ясные данные! Нету. Зато данные оправдывающие генерального директора есть – это видеозапись, которую почему-то отказались предоставлять, это аудиозапись всего новогоднего корпоратива, всего наблюдательного совета, а не подготовленная к суду «нарезка», и эти доказательства свяжут все приведенные предположения крепкой связью. С этими доказательствами подсудимый будет либо осужден, либо оправдан. А поскольку их нет – обвинительный приговор не может быть основан на предположениях в соответствии с ч. 4 ст. 302 УПК РФ.

Перехожу к Талызиной.

Все те возражения по поводу необъективности восприятия заявлений Генерального директора на наблюдательном совете относящиеся к Масленниковой, относятся также и Талызиной, но в отношении объективности показаний Талызиной имеются еще и собственный возражения.

Вспомните, как Талызина давала показания, в тоне ее голоса, в манере говорить проявляется некоторая трагичность, в ее тоне слышалось стремление выставить особенно рельефно, обрисовать самыми мрачными красками то несчастье, которое называется сокращением с должности.

Вспомните, как Талызина описывает свое сокращение с работы: «Методы были очень не красивые, ко мне предприняты. Я за свою жизнь, таких унижений не испытывала ни когда».

Может ли свидетель после таких слов быть объективным? Сомнительно.

Во-первых, она участник корпоративного конфликта, где она выступала против директора.

Во-первых, на вопрос представителя потерпевшего о конфликтах между Талызиной и генеральным директором, она отвечает:

«С Александром Николаевичем у нас пошел конфликт летом, но он меня можно сказать уличил, обвинил в несделанной работе».

Скажу прямо, Талызина занимала должность ведущего инженера Архитектурно-строительного сектора № 3.

Снова задам риторический вопрос: Может ли в 21 веке работник, полноценно выполнять обязанности ведущего инженера в градостроительной деятельности, не владея компьютером. Ответ очевиден – невозможно. Талызина не владеет компьютером.

Таким образом, генеральный директор не просто уличил ее в недоделанной работе, а что называется «указал на дверь». Причем сделал это совершенно законно, применив дозволенные процедуры сокращения штата работников.

Мы знаем из дела, что Талызина присутствовала на наблюдательном совете 12 января 2015 года.

Показание ее, отличаются теми мелочными подробностями, которые вообще свойственны рассказам людей, с которыми случилось несчастье, к которому они, растравляя себя, постоянно возвращаются, вспоминая его печальные подробности и часто, не отдавая себе ясного отчета обо всем объеме сказанного, говорят вещи, заставляющие сомневаться в ее правдивости (цитирую дословно): Сначала мы решали свои вопросы. Это был второй вопрос по заявлению Сергея в Наблюдательный совет и ревизионную комиссию. Стали озвучивать это заявление и Александр Николаевич дал по этому поводу свои разъяснения. Вообще он сказал, что он его ударил и сказал в чем и причину.

Позвольте, а где же слышно на аудиозаписи предоставленной Талызиной суду, это самое озвученное заявление Сергея?

Его не имеется? Кто его вырезал и почему?

Да потому, что аудиозапись, нарезанная для Талызиной неизвестными лицами, послужила канвой и материалом как для показаний Масленниковой, так и Талызиной и давали они их, так сказать, дословно по материалам этой нарезанной записи.

Как основание для этого может быть приведено то, что они вместе с Масленниковой обижены на генерального директора, вместе с Масленниковой работают в ООО «Проектинвест», и затем и то, что Талызина, видимо, договорилась заранее с потерпевшим, который вполне мог сделать «нарезку» как своей записи, так и записи наблюдательного совета.

В судебном заседании она слово в слово повторила то, что «нарезали» ей на аудиозаписи.

По моему мнению, доверять таким «нарезанным», «подготовленным» аудиозаписям, как и показаниям не стоит. Показание это имеет все признаки сведения с подсудимым личных счетов за увольнение, на чем и настаивает подсудимый.

Наконец, показание третьей свидетельницы, Лысак Светланы Александровны – ее благодушное показание, в сущности говорит о том же, что говорили две предыдущие свидетельницы — Масленникова и Талызина.

Лысак говорит о том, что о конфликте на корпоративе она узнала от Пахомовой, и что она видела потерпевшего 30 декабря 2014 года и разговаривала с ним, но…

Свидетель Лысак показала, что у потерпевшего была (цитирую дословно) припухлось со стороны скулы, даже ниже, со стороны челюсти.

Как выразилась Лысак: «я бы сказала, что речь затруднена».

Почему свидетельские показания отличаются от показаний двух предыдущих свидетелей, которые видели губу, а не скулу?

Может быть Лысак просто ошибается? Может и ошибается, но тогда почему мы готовы простить ей эту ошибку, но не можем принять факт ошибочного толкования объяснений генерального директора, данных на наблюдательном совете?

Что мог ответить на наблюдательном совете генеральный директор? Разве только то, что не помнит окончание корпоратива и если он виноват, то ответит по суду. После оглашения заявления представителя потерпевшего к наблюдательному совету (мы знаем, что оно было, но вырезано с аудиозаписи) генеральный директор сделал все, чтобы ввести правосудие в обман; начав рассуждать о том, что могло бы быть на корпоративе, он вел монолог в форме прямой речи и от первого лица, что сразу же было оценено его недоброжелателями как признание вины в уголовном преступлении.

После этого, Талызина и ее помощники делает соответствующую «нарезку» речи генерального директора обсуждают с Масленниковой и Лысак аудио запись, координируют свое выступление в суде и дело сделано.

Что тут можно возразить, ибо свидетелями, как делалась «нарезка», является только сторона обвинения. Не делали же это они всенародно.

Таким образом, вот тот путь, которым, по моему мнению, составлялись показания свидетелей обвинения.

Нам скажут, что это одни только предположения. Да, но основанные, на показаниях свидетелей Астафьевой, Алексеенко, которые указали, что смысл высказываний генерального директора был другой, на показаниях Талызиной, что перенос записи с диктофона делала ее дочь, что на наблюдательном совете было зачитано обращение потерпевшего, а фактически его нет, да, на ходатайстве о проведении экспертизы аудиозаписи, или вернее об его отклонении, и кроме того, на показаниях генерального директора, вернее его манере говорить с использованием прямой речи и ведущим монолог от первого лица. Поэтому и сведения о заявлении Михайлова в наблюдательный совет и «нарезанная» аудиозапись – все это улики против обвинения.

Перехожу к свидетелям защиты, но начну с подсудимого.

Думаю, что вы уважаемый суд, разделяете мое доверие к показаниям подсудимого, вы, как и я, признаете, что в его несколько обиженном за институт, эмоциональном, показании содержится много правдивости. Повторять его показание излишне: оно очень памятно по своей оригинальности. Можно только указать на некоторые части этого показания.

Подсудимый говорит, что последние пять часов корпоративного вечера он не помнит.

Его словам можно вполне верить, и они подтверждаются следующими обстоятельствами:

Во-первых, показаниями Новоселовой, что подсудимый звонил ей 30 декабря 2014 года и спрашивал о событиях на корпоративе, говорил, что не помнит происходящего.

Во-вторых, свидетелем Масленниковой, которая показала, что на наблюдательном совете подсудимый говорил, (цитирую дословно): «что у него порядка 5 часов он не помнил, да. Он еще говорил, что не верю вот этой вот ситуации, он это не помнил. И что Шулев находился рядом, что ли вот так».

В-третьих, показаниями Алексеенко, которая показала, что подсудимый просил рассказать, что произошло, ну и они рассказывали. Каждый рассказывал, что мог. Помнили все очень мало. На вопрос представителя потерпевшего, вы подтверждаете свои слова? Алексеенко отвечает: «я подтверждаю, что подсудимый сказал «Если кто-то что-то помнит, давайте, расскажите мне». Какая глубокая правда звучит в словах свидетеля Астафьевой: «весь институт об этом говорит».

В-четвертых, показаниями Астафьевой, которая передала нам слова подсудимого: «я не помню, поэтому признавать свою вину не буду».

В-пятых, потерпевший не опровергает слова подсудимого, когда тот извинялся перед ним 12.01.2015 года: «ты меня извини, Сережа. Гуляли, гуляли, погуляли, а что там было, я ведь не знаю. Он мне сказал: «да ничего, все нормально». Все нормально, претензий друг к другу нет. Я говорю: «ну что, идешь работать?», он: «иду работать». Встал на против меня и стоит думает, потом говорит: «а у меня ведь есть запись разговора». Я говорю: «вот те, раз!».

То, что корпоратив подсудимый не помнит, повторяется 30 декабря 2014 года; 12 января 2015 года и снова повторяется здесь, на суде. Итак с этой точки зрения, показание подсудимого не может быть заподозрено.

Затем, соответствует ли оно обстоятельствам дела, подтверждается ли бытовой обстановкой действующих лиц?

Если да, то это свидетельствует в пользу правдивости его показаний.

Прежде всего, вспомните судебное заседание 21 мая 2015 года, когда защита настойчиво спрашивала свидетелей: Алексеенко, Васильчекову, Васильева и Силонова: «в каком состоянии находилась Новоселова? Была ли она выпившая?», представители потерпевшего задавали такие же вопросы в отношении подсудимого: «в каком состоянии находился Александр Николаевич?».

Ответ звучал один: «тоже прилично выпивший. Выпивший. Там все были пьяные».

Свидетель Амосова показала, что подсудимый несколько раз падал.

Итак, показания подсудимого, что он не помнит окончания корпоративного вечера, подтверждаются.

Таким образом, очевидно, что и рассказывать и показывать то, что подсудимый не знает, не помнит – время, место, обстоятельства происшествия, он не мог.

Обращаюсь к показаниям свидетелей. Из них, в сущности, только два относятся к инциденту на корпоративном вечере, а именно: показания Кислицина Ивана и Шулева Юрия Валерьевича, все остальные не относятся прямо к этому событию.

Первое показание нам дал Кислицин Иван, который абсолютно трезвый видел, как потерпевший упал вместе со стулом на спину с порожка. Был грохот. Точнее, свидетель использовал выражение «сильный грохот». Кислицин видел, что потерпевший сидел на стуле с торца стола и грохнулся назад. После этого народ бросился на грохот. Физического конфликта между потерпевшим и подсудимым не было.

другое показание идет со стороны Шулева, который рассказал о том, что когда закончилась музыка, все закончилось он пошел домой и получилось так, что его пиджачок висел около стола, где сидели три человека: потерпевший, Новоселова и генеральный директор. Сидели мирно, тихо, но когда он подошел к стулу, чтобы взять пиджак, вдруг услышал такую, громкую речь: «иди ищи работу». Сергей сидит. Смирно сидят. Генеральный директор ему еще повторил, что сидишь иди давай ищи работу. Генеральный директор стал тянуться к потерпевшегму, чтобы его вытащить, видимо за грудки хотел, за что-то взять и вытащить, оперся еще и на этот стул и свалился.

Суд спросил: «кто свалился?»

Шулев: директор. Тут начался грохот из-за упавшего стула и побежали люди. Как Сергей вышел из-за стола, вот это я не ведаю.

Показания Шулева, подтверждаются показаниями Новоселовой в части протягивания рук к потерпевшему.

Шулев показывает, что упал генеральный директор.

Новоселова показывает, что после протягивания рук она не помнит, как все очутились на танц. поле.

Нам возразит сторона обвинения, что Шулев отворачивался за пиджаком и, следовательно, мог не видеть удара.

Рассмотрим эти возражения. Да действительно, Шулев подошел за пиджаком, в какой-то момент его внимание было отвлечено от стола, но только не в момент протягивания рук к потерпевшему и падения генерального директора со стулом. Этот момент он видел точно.

Что же тогда, отбросить показания Кислицина – младшего? Нам скажут, что Кислицин – младший лицо заинтересованное и мог дать показания в интересах своего отца, генерального директора.

Обратимся к разбору заявлений.

Как показали свидетели: Астафьева, Кислицин, Амосова, Масленникова, Васильчекова и материалы наблюдательного совета, только ленивый не обсуждал ситуацию, произошедшую на корпоративе.

Расшифровка аудиозаписи корпоративного вечера гуляет по институту, как передовица популярной газеты. Все в курсе событий.

Если существовал сговор Кислицина – младшего с подсудимым, то почему он не дал показания, подтверждающие показания Шулева?

Зачем усложнять? Можно было просто сказать, что подсудимый тянул руки к потерпевшему, чтобы выгнать его из-за стола и кричал: «иди ищи работу!», а поскольку рука подсудимого 58,5 см, а ширина стола 84 см., а до прохода 1 м. 27 см., да еще генеральный директор пьяный, пришлось опереться на стул, стоящий с торца стола. Стул, стоящий на краю подиума наклонился и генеральный директор грохнулся. На грохот сбежались сотрудники, бывшие на корпоративе, и успокоили генерального директора, который винил во всем потерпевшего, и сын увез его домой.

Но ведь нет. Показания Кислицина – младшего отличаются от других показаний, потому что он рассказывал то, что видел, то, что ему запомнилось, а Шулев рассказал, то, что запомнилось об этом инциденте лично ему. В этом и заключается ценность обеих показаний – индивидуальностью.

Теперь и рассудите, как же это все случилось?

Ставьте рядом все, что угодно: преднамеренность, случайность, неосторожность, — результат будет один, судебно-медицинский осмотр никаких повреждений у потерпевшего не нашел. Травма носа явно не относится к ушибу мягких тканей, а значит и 31 декабря 2014 г., на момент обращения в травм. пункт никаких повреждений носа не было. Свидетель Амосова показала, что весь ее отдел Шаихова Валентина Николаевна, Поспелова Наталья Сергеевна не видели у потерпевшего каких либо травм 30 декабря 2014 года. Удар в щеку, губу, скулу, как угодно, никто из очевидцев не подтверждает. А нам только и надо, объективную сторону состава. Побои это действия, характеризующиеся многократным нанесением ударов. Без вины в форме прямого умысла, без наличия повреждений, без причинно-следственной связи между действиями и последствиями – это одни догадки.

Что же нам брать? Так называемое «признание подсудимого»? Что же для этого мы возьмем на вооружение принцип Андрея Януарьевича Вышинского о том, что признание – есть царица доказательств. Неужели же мы уподобимся только одной версии инцидента – побоям и смело пойдем вместе с частным обвинителем создавать литературное произведение принципиально нового литературного жанра: Приговор! Поддержим движение частного обвинения к цели, которое мы промеж себя назовем сюжетом, пройдем через различные перипетии и соберем в конце концов, в один букет всех действующих лиц Екатеринбурггорпроекта и его драчуна директора.

Поглощенные идеей признать генерального директора виновным в причинении побоев, мы отбросим показания Кислицина-младшего, Шулева, отбросим результаты СМО, отбросим показания Амосовой и ее отдела, в части отсутствия повреждений у потерпевшего, отбросим так называемые «нарезки» аудиозаписи, пропустим мимо ушей заявление о том, что ходатайство о приобщении видеозаписи было только для «проверки нервов» подсудимого и позволим частному обвинению дальше «проверять нервы» подсудимого путем подачи ябеды против Кислицина в гражданском порядке.

Нет, суд не может быть орудием в чьих либо руках, не может быть им и в руках потерпевшего и решить дело согласно одним только его показаниям, идти по тому пути, по которому он нас желает вести. Суд не должен безусловно доверять ему без строгой проверки его показаний.

Наука уголовного права далеко ушла со времен Вышинского, но мы бессознательно удерживаем в головах подобные же заблуждения. Мы знаем, что чистосердечное признание облегчает вину и снижает наказание. Но, не содержит уголовный закон понятия «признание вины». Ну, нет его, и все тут! Ну не хочет же обвинение отнести его к иным обстоятельствам, смягчающим наказание в порядке ч. 2 ст. 61 УК РФ.

Двое пьяных сидели за столом, один упал или оба — не ясно, но кровь у одного – значит, первый ударил второго. И мы, анализируем пьяную волю человека, предписываем ему нашу логику и вкладываем ему в голову адские планы, совершенно забывая, что нам, спокойно здесь сидящим, столь же мало доступна пьяная логика, как и его мозгу лишенному функциональных связей между мозжечком и лобной долей недоступны наши спокойные размышления. Выхватив из массы пристрастных и сбивчивых свидетельских показаний какой-то факт, вроде течения крови из носа, мы от него чертим прямую линию до целого избиения потерпевшего и говорим: «какая удивительная ясность – вот кровь, вот удар, вот побои, вот статья!». Мы оперируем этими понятиями как солдат на смотру, забывая, что в жизни все идет по совершенно другому порядку, что каждое явление, имеет не один, не два, а три видения: Новоселовой, Кислицина младшего, Шулева, борющихся между собой. Мы забываем, что побои это многократное нанесение ударов, забываем, что подсудимый тянул руки к потерпевшему пытаясь его вышвырнуть из-за стола, забываем о том, наконец, что все наши тонкие планы и расчеты ежедневно рушатся на наших глазах и что намеченные нами пути всегда внезапно пересекает то, что мы называем «случаем». Пора, давно пора отрешиться от наивной веры в какое-то «личное убеждение», бог знает из чего зародившегося и откуда подкравшегося. Нам нужна только оценка «видимых» условий дела, только достоверных, доказанных его обстоятельств.

Я чувствую, что пора заканчивать, уважаемый суд! Но я боюсь закончить. Когда я закончу, наступит очередь ваша, очередь вашему приговору.

Может ли быть приговор вынесен не на доказательствах, имеющихся в материалах дела, а на основании так называемого «личного убеждения»? неужели это возможно? Суд и осуждение близки. Но закон не требует от вас невозможного. В подобных случаях он, наоборот, сам приходит вам на помощь, сам бережет вас, указывая на ч. 4 ст. 302 УПК РФ.

Мне ли суду напоминать об этом? Самонадеянность всегда слепа. Сомнение же – спутник разума. Сказать, что в этом деле все для вас ясно и нет сомнений, вы не можете…

Я прошу у вас для Кислицина оправдательного приговора.

Защитник, адвокат Березовский С.В.

Юридическая помощь по всем видам права:

Отзывы о нас на Флампе

Back To Top
×Close search
Поиск